ШЛЯХ МОЖА БЫЦЬ ІНШЫМ
СПЕЦИАЛЬНЫЙ ПРОЕКТ ЗЕЛЁНОГО ПОРТАЛА
Глава 2. Чернобыль в лицах
Голоса вчерашних детей
Техногенная катастрофа на Чернобыльской АЭС сейчас — это не земли, которые возвращают в сельское хозяйство, и не замшелые тексты газет. Это — человеческие судьбы. Несмотря на миллиарды рублей и усилия тысяч человек, забыть об аварии в состоянии только те, кто не имел к ней отношения. Все остальные будут снова и снова крутить в голове горькие воспоминания.


Кора Евсеев
«Тридцать лет назад одна ошибка разрушила жизнь. Мою жизнь, жизнь моей семьи и жизнь страны. Хорошо помню этот день. Мы долго не могли выйти с бабушкой из дому. В начале долго заплетали косы. Потом мне захотелось «кофе» - терпкого и вонючего «Колоса». Было холодно, я завернулась в черную каракулевую шубу, пахнущую псиной, и выползла на балкон. Меня удивили облака. Они были золотыми, с серой окантовкой. И все затихло. Даже птицы. На 14 этаже киевской многоэтажки, меня окружал липкий, масляный воздух. Мне показалось, что я могу почувствовать его кончиками пальцев. Вдруг, внезапно, что-то тяжелое навалилось на грудь. Я уронила чашку и сильно заплакала. Тогда бабушка подхватила меня и быстро увела гулять, «подышать воздухом» в лесу. И мы дышали. Собирали цветные листья, рассматривали зеленые новорожденные листочки. Пока не пошел желтый дождь. Странный желтый дождь, оставляющий за собой желтую и желчную пену.

Именно в этот день я потеряла отца и семью. Когда мы вернулись, бабушка получила звонок от отца. Он рассказал о катастрофе и о том, что еще долго не вернется домой. Бабушка постарела за один день на 20 лет. Мы выбросили одежду, постригли коротко волосы, и она больше никогда не вернулась ко мне. Красивая, и уже немолодая женщина, никогда больше не вышла замуж. Ее взгляд потух и навсегда в нем поселилась боль. С тех пор, она смотрела сквозь меня. Она улыбалась только отражению. Только когда тень отца проскальзывала в моей улыбке или в жесте. Мы продолжали жить вместе. От телефонного звонка до телефонного звонка. «Живой?!» - «Он живой?!!!»

Отца не было долго. Потом он вернулся. Больной и серый. Он тяжело дышал и перестал разговаривать. Остался на несколько дней. Бабушка вставала каждую ночь. Ей было страшно и стыдно бояться. Поэтому она на цыпочках прокрадывалась к его двери и слушала дыхание. Плакала, когда он задыхался, и успокаивалась только когда он начинал ровно дышать.

Потом мы еще долго лежали вместе, с открытыми глазами переспрашивая друг друга – «Дышит?» - «Дышит», «Правда?» - «Правда!» Когда отец уходил в последний раз, бабушка сломалась. Интеллигентная женщина с чувством достоинства детского врача и психиатра выскочила за ним простоволосая, в ночной сорочке и заголосила. Тогда я, пятилетняя девочка, заглянула в лицо уродливому и настоящему горю. В этот день я потеряла и отца.

С того самого дня он редко возвращался. А когда возвращался, то возвращалась его оболочка – пугающий, согнутый великан с черными глазами. Бабушка плакала, мне кажется, что он тоже. Я ничего не понимала и терялась в маленькой трехкомнатной квартире. Мне пришлось придумать свой собственный мир. Получив разрешение на переезд в комнату отца, я научилась читать.

В моих фантазиях мы читали вместе. Вместе пошли в школу. Мой вкус формировался книгами, стоящими на его полках. Я до сих пор помню их запах. Помню, как плакала над чайными кружками, запачкавшими страницы. Это он пил чай и когда-то читал. С тех самых пор я одинока. И одиночество – мой дом.

Я очень рано и неудачно вышла замуж. Привет Фрейду. Мой муж был почти великаном. С большими, черными, пустыми глазами. Мы почти не общались с отцом. С бабушкой чаще. Но всегда с «позвони отцу». Я звонила. Только перед этим долго злилась. Или плакала. Или и то, и другое. Мы слишком похожи, чтобы плакать вместе.

Лет 12 назад я повзрослела, развелась и даже смогла прийти на его день рождения. В доме сидели хмельные, веселые, счастливые и тяжело больные люди – «коллеги». «Коллега» подхватила меня. Расцеловала влажным, добросердечным поцелуем и радостно сообщила: «Выпьем с нами?! А то, вдруг, в следующий год не успеем?»

Отец молчал, а девицы рассказывали. Как он «бросал семью» и спасал их жизни. Как отбирал накопители у мальчиков и девочек. Как получал дозу облучения за них. Я слушала затаив дыхание и меня душили слезы.

Простите меня. Мне стыдно. Но тогда мне хотелось, чтобы он не делал этого. Мне хотелось, чтобы все эти девочки и мальчики взялись за руки и вошли в этот ад вместо него.

Почему он? Почему я? Почему моя семья?.. Вырвавшись из объятий чернобыльских «коллег», после нескольких бокалов вина, я позвонила в первый университет, который пришел на ум и спросила, куда подать документы: «Хочу быть психологом!»

- Все хотят. Почему именно вы?

- Хочу помогать людям!

- Все хотят. Нам такие не нужны.

- Тогда... тогда хочу помочь себе. Я знаю, что такое боль. И знаю, что такое выжить.

Меня приняли без экзаменов. Пять лет назад мы начали общаться с отцом. Через океаны и миллионы проводов. Сейчас я могу смотреть ему в глаза. А он – в мои. Мы можем говорить о страхе, боли и смерти.

Сегодня, я понимаю его. Глядя на свою дочь, осознаю, что сделала бы то же самое. Я бы смогла переступить через свою жизнь, и через жизнь своих близких, если бы верила, что смогу спасти ее. И других. Да, самопожертвование – верх эгоизма. Но именно оно делает нас людьми.

Папа, спасибо тебе. Спасибо, что ты ушел и оставил меня одну. Я выжила. Я молюсь за тебя. Эгоистично молюсь и прошу, проживи хоть еще немного. За эти пять лет я не уcпела тебе еще рассказать о себе».


Дарья
«Кислотный дождь – если попасть под него, то можно облысеть.

Фрукты/овощи нужно чистить, срезая кожуру минимум один сантиметр.

Нельзя было собирать грибы первые годы после аварии.

Стройматериалы, которые выламывали мародёры из покинутых домов в зоне отчуждения перепроверять.

Проверять счётчиком Гейгера овощи/фрукты с рынка...»


Олена
«Нас увезли за день до паники в Бердянск. Бабушка услышала на детской площадке, моментально собрала нас с братом. И нас на год вывезли к ним.

На следующий день, по легенде, на вокзалах была жуткая паника и детей засовывали прямо в поезда через окна, все равно кому – только бы вывезти.

А нас с малым дома в Бердянске помыли, переодели и повели к врачу. Те смотрят дозиметром (откуда у врачей в Бердянске дозиметры тот еще вопрос) – у нас сандалии фонят страшно. Дедушка их выкинул и мы босые пошли в магазин и купили вьетнамки, а потом и новые сандалии.

На пустыре, на котором машины мыли после аварии, построили дом и детскую площадку. Местные не давали детям там гулять и квартиры не покупали».


Светлана
«Я помню, что советовали пить красное вино. Помню сумасшедшие очереди за вином.

Не рекомендовали попадать под дождь, говорили, что он радиоактивный.

Потом запрещали собирать грибы и ягоды.

Позже появились страшилки про двухголовых телят, другую необычную живность и рыб-мутантов.

На рынках появились строительные материалы, якобы из Чернобыльской зоны».

Мария
«Страшилки ходили про беларусскую ягодку и ромашки величиной с кулак. Про кислотные дожди, про зараженное мясо и молочку, про грибы и ягоды».

Ольга
«Мне было 10 лет. 1 мая демонстрация – все дети на ней. А потом, где-то 15-го, нас вывезли на море в Бердянск. А на солнце как раз и нельзя...

Потом мама где-то достала путевку и меня забрали в санаторий в Алупку.

Была проездом в Киеве. Дня два в июне. Звенящая тишина, город без детей, с молчаливыми взрослыми.

Это было очень страшно. До сих пор помню».

Татьяна
«Мне было 9 лет. Ходили в школу, потом 1 мая поехали на дачу. Было жарко, все раздеты, загорали – целый день на природе, многие на демонстрации.

3 и 4 мая в Киеве велогонка, какой-то этап, все вышли на улицу смотреть, было уже холодно и очень сильный ветер.

5 и 6 в школе. Говорят закрывать форточки, на улице не гулять.

Родители пытаются взять билеты. С трудом дедушка-инвалид ВОВ берет билеты в Москву на 09.01 и мы с бабушкой уезжаем к родственникам. Родители остаются в Киеве. Школу вывезли только 15 мая на море на три месяца.

На даче этим летом все росло очень интенсивно. Отец с дедом снимали верхний слой земли и вывозили».

Марина
«Мне было 7 лет. Выросла в регионе, пострадавшем от Чернобыльской аварии (Тульская область). На лето отправляли к бабушке в другую Чернобыльскую зону (Орловская область), там уже было с правом на отселение.

Помню, что грибы нельзя было есть, вот это да.

Еще у нас детей вывозили за границу, были льготы какие-то (в школе витаминки давали, у взрослых – дополнительный отпуск, назывался «чернобыльская неделя»). Часто проверяли щитовидку в школе.

По удостоверениям жителя Чернобыльской зоны можно было в Питере бесплатно ездить на метро. Еще куча льгот каких-то была, но уже не помню.

А вот рост онкологических заболеваний в регионе был, да. У меня много родственников умерли именно от онкологии».

Лидия
«Для меня Чернобыль – не страшилки, а реально часть моей жизни. Очень страшно.

Я из Беларуси. В районе нашем деньги платили жителям деревень, где было до пяти кюри на квадратный километр. Эти деньги называли в народе «гробовыми».

Ничего молочного мы не ели с полгода, и потом с ограничениями. Из леса ни грибов, ни ягод. Соль йодированную стали употреблять именно тогда.

И специальный центр диагностики у нас в городе был. Хороший человек и врач его сумел «пробить» на всех уровнях. Нет его уже в живых, царство ему небесное, многим людям он помог и племянникам моим в, том числе.

А так из того что помню... Рекомендовалось в целом есть больше граната и пить сока из него, грецкие орехи. В лес не ходить и ничего там собранного не покупать.

До сих пор помню, как умирала соседская девочка Сашка, у нее было заболевание крови, потому что ее мать беременной работала матросом на реке Припять, и как раз попала в том апреле в рейсе под Чернобыль. Страшно это всё».


Катерина
«Рядом с моим домом в Москве была больница, куда привозили из Чернобыля. Мне 4 года было – не помню, а муж помнит тишину и огромные гробы.

Я помню, что старались по той стороне улицы, где забор больницы, не ходить лишний раз. Хотя зданий больницы почти не было видно – сплошные деревья.

Больница несколько лет не работала, говорили, что полностью штукатурку снимали, фонило все. Но это уже уровень слухов.

А вот полный сюр – за забором всегда никого и тишина полная, хотя вокруг много институтов разной степени вредности. Там тоже тихо было, но все-таки знали, кто там работал из знакомых, что делали, а тут прям Припять в миниатюре».


Татьяна
«Колобок-колобок — я не колобок, я чернобыльский ёжик...

Не хочется вспоминать, если честно. У меня муж – ликвидатор. Годы рождения детей так вспоминаю: чернобыльская авария случилась в год, когда родилась младшая, значит старшая с 85-го. У меня с датами не очень.

Страшилок как-то не помню. На самом деле очень страшно было. Того немногого, что знали, хватало для сильного страха».

Текст: Янина Мельникова
Фото: "Страница путешественника", https://uritsk.livejournal.com/234614.html